Йена, июнь 1902 года

Готлобу Фреге пятьдесят три года. Он преподаёт математику в Йенском университете, и его книги почти никто не читает: рецензенты жалуются на диковинные двумерные формулы, коллеги не понимают, зачем доказывать очевидное. Но дело жизни почти завершено. Второй том «Основных законов арифметики» уже в типографии, и в нём, как верит Фреге, показано, что вся арифметика выводится из одной лишь логики.

Приходит письмо из Англии. Его автор — тридцатилетний Бертран Рассел. Он пишет по-немецки, почтительно, с восхищением — и с одним вопросом. Возьмём множество всех множеств, которые не являются собственными элементами. Является ли оно своим элементом? Если да, то нет. Если нет, то да.

Фреге понимает, что это значит: в одном из основных законов его системы скрыто противоречие, а из противоречия выводится что угодно. Через шесть дней он отвечает — без обиды и без уловок. Много лет спустя Рассел напишет, что не знает другого примера такой преданности истине.

С трещины в фундаменте и с честного признания начинается история, которой посвящён этот урок.

Почему язык?

Философы спорили о словах всегда. Сократ допытывался, что собеседник имеет в виду под «справедливостью», средневековые логики выясняли, что обозначают общие имена (Средние века), Локк посвятил словам целую книгу своего «Опыта». Но на рубеже XIX и XX веков случилось нечто большее. Несколько мыслителей пришли к выводу, что язык — не просто инструмент философии, а её главный предмет и главный источник её бед. Прежде чем спрашивать, что такое бытие, истина или благо, нужно понять, как слова вообще соединяются с миром, — и проверить, не запутались ли мы в собственной грамматике.

Этот сдвиг называют лингвистическим поворотом. Выражение пустил в ход философ Густав Бергман, а знаменитым его сделала антология Ричарда Рорти «Лингвистический поворот» (1967). Вопрос «что такое знание?» превращается в вопрос «что мы делаем, когда говорим „я знаю“?»; вопрос «существует ли Бог?» — в вопрос «какой смысл у предложения „Бог существует“?». Это не бегство от больших проблем, а попытка подойти к ним с другой стороны: если мысль доступна нам только в языке, то анализ языка и есть анализ мысли.

Поворот начался с бунта. В британских университетах 1890-х годов господствовал идеализм гегелевского толка: Фрэнсис Брэдли учил, что отдельные вещи и отношения — лишь видимость, а подлинно реален только единый Абсолют. Около 1898 года двое молодых кембриджцев, Джордж Мур и Бертран Рассел, восстали против этой картины. Мур предложил обезоруживающе простой метод: взять философский тезис и спросить, что именно он утверждает. Часто оказывалось, что тезис означает либо нечто тривиальное, либо нечто явно ложное. Рассел потом вспоминал этот разрыв как освобождение: можно было снова верить, что трава зелёная, а звёзды существуют, даже когда на них никто не смотрит.

Внутри поворота быстро наметились две стратегии. Первая — идеальный язык: обыденная речь неточна и обманчива, поэтому философии нужен логически совершенный язык, в котором путаница невозможна (Фреге, Рассел, ранний Витгенштейн, Карнап). Вторая — обыденный язык: язык в полном порядке, беда начинается, когда философы вырывают слова из их обычной жизни (поздний Витгенштейн, Остин, Райл). Весь урок — история напряжения между этими двумя ответами.

Ключевая мысль

Лингвистический поворот — это гипотеза: многие философские проблемы возникают из-за того, что мы неправильно понимаем, как работает наш язык. Если гипотеза верна, такие проблемы нужно не решать, а прояснять — либо строя точный язык, либо внимательно описывая язык, который у нас уже есть.

Не только аналитики

Поворот к языку обычно связывают с «аналитической» философией Англии, Австрии и США. Но тогда же к языку повернулась и континентальная мысль: Соссюр создал структурную лингвистику, Хайдеггер назвал язык «домом бытия», а из структурализма выросли Деррида и вся критика конца века. Разница — в оптике: аналитики видят в языке логическую структуру, которую нужно прояснить, континентальные мыслители — историческую стихию, в которой мы живём.

Ход · АнАнализ понятийоткрыть абстракцию →

Языковой поворот делает анализ понятий главным методом философии и даёт целой традиции её имя — «аналитическая философия». Вопрос Сократа «что такое справедливость?» (Сократ и софисты) становится вопросом «как работает слово „справедливость“?». Меняется и сам анализ: Аристотель искал определение через род и видовое отличие, Фреге и Рассел — логическую форму, скрытую под грамматикой, поздний Витгенштейн — описание того, как слово живёт в практике. Полвека спустя Эдмунд Геттиер тремя страницами опрокинет классическое определение знания (Знание и наука) — и покажет одновременно силу и пределы этого хода.

Фреге: логика, смысл и значение

Логика после Аристотеля

В предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума» (1787) Кант заметил, что со времён Аристотеля логика не сделала ни шагу вперёд и, по всей видимости, завершена. Через столетие это мнение опроверг скромный йенский математик Готлоб Фреге. Его книжка «Исчисление понятий» (1879) — меньше ста страниц, набранных странной двумерной нотацией, — заложила основы современной логики. Куайн позже скажет: логика — старая наука, но с 1879 года она великая.

Ключевой ход Фреге — отказ от грамматической схемы «подлежащее — сказуемое», которой логика следовала со времён Аристотеля. Вместо неё Фреге берёт из математики пару функция — аргумент. «Сократ смертен» — это функция «x смертен», применённая к аргументу «Сократ». А «Все люди смертны» — вовсе не высказывание о загадочном подлежащем «все люди». Это высказывание о каждом предмете: для любого x, если x — человек, то x смертен. Так появляются кванторы — «для всякого» (∀) и «существует» (∃).

Звучит как техническая мелочь, но именно она позволила логике справиться с вложенной общностью. Фраза «Каждый кого-то любит» двусмысленна: у каждого есть кто-то любимый (∀x ∃y L(x, y)) — или есть один человек, которого любят все (∃y ∀x L(x, y))? Силлогистика не умела систематически различать такие вещи, а математика полна ими. Определение предела, которым в XIX веке разрешили апорию об Ахиллесе (Досократики), — это фраза с тремя вложенными кванторами: «для всякого ε существует δ такое, что для всякого x…». Логика Фреге — первый язык, на котором такие мысли записываются без остатка.

Попутно Фреге прояснил старую загадку. «Лошади существуют» — не высказывание о лошадях, которым приписано свойство «существовать», а высказывание о понятии «лошадь»: оно не пусто. Существование — свойство не вещей, а понятий. Так получает точную форму тезис Канта «бытие не есть реальный предикат», которым тот опровергал онтологический аргумент Ансельма.

Зачем всё это было нужно Фреге? Он хотел доказать, что арифметика — это развёрнутая логика: что числа можно определить, а все истины арифметики вывести из чисто логических законов. Эту программу называют логицизмом.

Ось · РоРазум и опытоткрыть абстракцию →

Фреге занимает на оси Разум ↔ Опыт необычное место. Милль считал арифметику обобщением опыта: «2 + 3 = 5» мы будто бы усвоили, раскладывая камешки, — Фреге насмешливо называл это «арифметикой пряников и камешков». Кант считал её синтетическим знанием a priori, опирающимся на созерцание (Кант). Фреге отвечает: арифметика аналитична, она выводится из логики и определений. Это ставка на разум, но разум особого рода — не интуиция, а дедукция.

Дальше ось будут перестраивать именно в терминах языка. Венский кружок сделает из идеи Фреге программу: всё априорное — аналитично, всё содержательное — из опыта. Куайн сотрёт саму границу между аналитическим и синтетическим, а Крипке покажет, что необходимые истины могут открываться опытом. Спор рационалистов и эмпириков не закончился — он переехал в философию языка.

Утренняя звезда и Вечерняя звезда

Равенство побуждает к размышлению вопросами, которые с ним связаны и на которые не так-то легко ответить.

Die Gleichheit fordert das Nachdenken heraus durch Fragen, die sich daran knüpfen und nicht ganz leicht zu beantworten sind.

Фреге«О смысле и значении» (1892), первая фраза

Ответ на вопрос «что значит выражение?» кажется очевидным: имя значит то, что оно называет. «Венера» значит Венеру. Но вот загадка, с которой Фреге начинает статью «О смысле и значении». Сравните: «Утренняя звезда есть Утренняя звезда» и «Утренняя звезда есть Вечерняя звезда». Оба предложения истинны, и оба утверждают тождество одного и того же предмета — планеты Венеры. Если значение имени — просто его предмет, они должны сообщать одно и то же. Но первое — пустая тавтология, известная до всякого опыта, а второе — астрономическое открытие. По свидетельству Диогена Лаэртия, его приписывали Пармениду (или Пифагору): Фосфор, утренняя «светоносная» звезда, и Геспер, вечерняя, — одно светило.

Решение Фреге: у знака есть две стороны. Значение (Bedeutung) — сам предмет, на который знак указывает. Смысл (Sinn) — способ, которым предмет нам дан, путь, по которому мысль к нему приходит. «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда» имеют одно значение, но разный смысл: «яркое светило перед рассветом» и «яркое светило после заката». Поэтому «a = b» может быть открытием: оно сообщает, что два разных пути ведут к одной вершине. Фреге приводит и геометрический пример: точка пересечения медиан a и b треугольника совпадает с точкой пересечения медиан b и c. Один предмет — два способа его задать.

От смысла Фреге строго отличает представление (Vorstellung) — субъективный образ, который возникает у меня, когда я слышу слово. Представления у всех свои; смысл — общий, иначе мы не могли бы понимать друг друга. Попробуйте сами: выберите знак и проследите, какой смысл он выражает и куда в итоге указывает.

Затем Фреге переносит различие на предложения. Смысл предложения — мысль (Gedanke): «Утренняя звезда — планета» и «Вечерняя звезда — планета» выражают разные мысли. А значение предложения — его истинностное значение, «истина» или «ложь». Почему так? Если заменить часть предложения другим выражением с тем же значением, мысль может измениться, но истинность не изменится никогда. Значит, именно истинность — то, «на что указывает» предложение целиком.

Отсюда тонкие следствия. Фраза «Одиссей был высажен на берег Итаки спящим» имеет смысл — мы её прекрасно понимаем, — но у имени «Одиссей», по-видимому, нет значения, а значит, у всей фразы нет истинностного значения. Пока мы читаем Гомера, нам это безразлично: поэзии довольно смысла. Но как только мы спрашиваем, истинно ли это, нам нужно значение. Наука, по Фреге, и есть требование значения.

Ещё одна трудность — косвенная речь. «Петя не знает, что Утренняя звезда — это Вечерняя звезда» вполне может быть истинным. Заменим «Вечернюю звезду» на «Утреннюю звезду» (значение то же!) — и получим «Петя не знает, что Утренняя звезда — это Утренняя звезда», что явно ложно. Фреге объясняет: после «знает, что…», «думает, что…» слова указывают не на свои обычные предметы, а на свои смыслы. Как устроены такие контексты мнения и знания, спорят до сих пор.

ГлубжеТелескоп Фреге и «третье царство»

Чтобы развести предмет, смысл и представление, Фреге предлагает образ. Человек смотрит на Луну в телескоп. Сама Луна — это значение. Изображение, которое объектив создаёт внутри трубы, — смысл: оно зависит от точки наблюдения, как смысл зависит от способа данности, но объективно — его могут по очереди рассмотреть разные наблюдатели. А изображение на сетчатке конкретного глаза — представление: у каждого своё.

Объективность смысла для Фреге принципиальна. В поздней статье «Мысль» (1918) он утверждает, что мысли не принадлежат ни внешнему миру вещей, ни внутреннему миру представлений: это «третье царство». Мысли мы не создаём, а схватываем — так математик открывает, а не изобретает теорему. Здесь отец современной логики неожиданно оказывается наследником Платона (Платон) и непримиримым противником психологизма — убеждения, что логика описывает, как люди фактически думают. Для Фреге законы логики — это законы истины, а не законы мышления в психологическом смысле.

Контекст и композиция

Ещё два принципа Фреге стали основой всей современной семантики. В «Основаниях арифметики» (1884) он формулирует принцип контекста: о значении слова нужно спрашивать в связи предложения, а не в отдельности. Если спросить «что такое число четыре?», глядя на слово само по себе, мы начнём искать то ли вещь, то ли образ в голове. Если же посмотреть, как слово работает в предложении «Число спутников Юпитера равно четырём», станет видно: число — это ответ на вопрос «сколько?», заданный о понятии.

Второй принцип, который традиционно связывают с именем Фреге, — композициональность: значение сложного выражения определяется значениями его частей и способом их соединения. Поэтому мы понимаем фразы, которых никогда раньше не слышали: «Фиолетовый жираф читает Фреге в метро». Конечный словарь плюс правила сборки дают бесконечное число мыслей.

Между двумя принципами есть напряжение. Принцип контекста идёт «сверху вниз»: слово значит что-то лишь в предложении. Композициональность — «снизу вверх»: предложение значит то, что складывается из слов. Обычно их примиряют так: значение слова — это вклад, который оно вносит в условия истинности предложений. Но спор о том, что первично — часть или целое, — вернётся с удвоенной силой у Куайна.

Фреге в вашем компьютере

Любой язык программирования композиционален: компилятор вычисляет смысл выражения из смыслов его частей. Лямбда-исчисление Алонзо Чёрча (1930-е), лежащее в основе функционального программирования, выросло из фрегевского понимания функции, а системы типов в языках программирования — дальние потомки теории типов Рассела, о которой речь пойдёт ниже. И когда сегодня спорят, «понимают» ли большие языковые модели, один из главных вопросов — композициональна ли их компетенция: умеют ли они так же надёжно, как люди, собирать новые смыслы из знакомых частей.

Рассел: парадокс и дескрипции

Трещина в фундаменте

Большинство множеств не содержат самих себя: множество всех кошек — не кошка. Но некоторые, кажется, содержат: множество всех вещей, которые не являются кошками, само не кошка, а значит, входит в себя. Назовём первые «нормальными» и рассмотрим множество R всех нормальных множеств. Нормально ли R? Если нормально, то по определению входит в R, то есть содержит себя, — значит, ненормально. Если ненормально, то содержит себя, то есть входит в R, — а в R только нормальные. Противоречие в обе стороны. Это и есть парадокс Рассела.

Популярная версия — деревенский брадобрей, который бреет всех тех и только тех жителей, кто не бреется сам. Бреет ли он себя? Но брадобрея можно просто объявить невозможным: такого человека нет. Множество R так просто не отбросишь — система Фреге гарантировала, что оно есть. Её основной закон V утверждал, по сути, что всякое понятие задаёт множество предметов, которые под него подпадают. Это казалось чистой логикой. Рассел показал, что это ведёт к противоречию.

Ваше открытие противоречия поразило меня до крайности и, я бы сказал, привело в смятение, ибо из-за него пошатнулось основание, на котором я думал построить арифметику.

Ihre Entdeckung des Widerspruchs hat mich aufs Höchste überrascht und, fast möchte ich sagen, bestürzt, da dadurch der Grund, auf dem ich die Arithmetik sich aufzubauen dachte, ins Wanken gerät.

Фрегеписьмо Расселу, 22 июня 1902 г.

Фреге успел дописать ко второму тому послесловие: едва ли с учёным может случиться что-то хуже, чем увидеть, как после завершения труда рушится одно из оснований постройки. Предложенная им поправка не спасла систему, и под конец жизни он считал логицизм неудачей.

Рассел же взялся спасать программу. Его теория типов выстраивает иерархию: предметы, множества предметов, множества множеств и так далее; вопрос «содержит ли множество само себя?» в ней просто нельзя корректно сформулировать. На этой основе Рассел вместе с Уайтхедом написал трёхтомные «Principia Mathematica» (1910–1913) — грандиозную попытку вывести математику из логики; доказательство того, что 1 + 1 = 2, появляется там лишь после нескольких сотен страниц. Математики в итоге предпочли другой выход — аксиоматическую теорию множеств Цермело (1908). А в 1931 году Курт Гёдель доказал, что никакая непротиворечивая формальная система, достаточно богатая для арифметики, не может доказать всех арифметических истин. Мечта о полном и окончательном фундаменте закончилась — но по дороге родилась современная логика.

Ход · АбДоведение до абсурдаоткрыть абстракцию →

Парадокс Рассела — образцовое доведение до абсурда: допустим, что любое свойство задаёт множество; возьмём свойство «не быть своим элементом»; получим противоречие; значит, допущение ложно. Структура та же, что у Зенона (Досократики): не опровергать тезис извне, а дать ему развернуться до самоуничтожения. Сам Рассел пришёл к парадоксу, размышляя над диагональным доказательством Кантора, — тоже рассуждением от противного.

Тем же ходом, через самоотнесение, Гёдель докажет неполноту арифметики, а Тьюринг в 1936 году — что не существует алгоритма, который для любой программы решал бы, остановится ли она. Самоотнесение оказалось главной миной, заложенной под мечту XX века о полной формализации знания.

Нынешний король Франции

Вторая великая идея Рассела касается проблемы, которой мы обязаны Пармениду: как можно говорить о том, чего нет? Предложение «Пегас не существует» истинно — но о чём оно? Если о Пегасе, то Пегас должен как-то быть, чтобы о нём можно было что-то сказать. Австрийский философ Алексиус Мейнонг принял это следствие всерьёз: у каждого осмысленного выражения есть предмет, просто некоторые предметы не существуют — золотая гора, круглый квадрат. Рассел, наделённый, по его собственным словам, «крепким чувством реальности», счёл это непозволительным разбуханием мира: логика должна допускать единорогов не больше, чем зоология.

Свой ответ он дал в статье «Об обозначении» (1905). Проверочный пример — предложение о короле страны, которая с 1870 года была республикой.

Дилемма

«Нынешний король Франции лыс»

Франция — республика, короля у неё нет. Каков статус предложения «Нынешний король Франции лыс»?

Пошагово

Как Рассел разобрал короля Франции

Шаг 1. Грамматика обманывает. По форме предложение похоже на «Сократ лыс»: подлежащее называет предмет, сказуемое приписывает ему свойство. Отсюда и иллюзия, что фраза говорит о ком-то.

Шаг 2. Дескрипция — не имя. Выражения вида «тот-то и тот-то» Рассел называет определёнными дескрипциями. Они не обозначают предмет сами по себе: это «неполные символы», которые получают смысл только в составе целого предложения. Принцип контекста Фреге работает здесь на полную мощность.

Шаг 3. Переводим на язык логики. «Нынешний король Франции лыс» означает три вещи сразу: (1) существует по крайней мере один x, который сейчас король Франции; (2) существует не более одного такого x; (3) каждый такой x лыс. В записи с кванторами: ∃x (Kx ∧ ∀y (Ky → y = x) ∧ Bx).

Шаг 4. Проверяем. Условие (1) ложно — значит, ложна и вся конъюнкция. Предложение осмысленно и просто ложно. Слова «нынешний король Франции» исчезли при анализе: в правильной записи нет никакого имени, которое должно было бы что-то называть.

Шаг 5. Отрицание двусмысленно. «Нынешний король Франции не лыс» может значить «существует ровно один король Франции, и он не лыс» (ложно) — или «неверно, что существует ровно один король Франции, который лыс» (истинно). Закон исключённого третьего спасён: он применяется ко второму прочтению.

Шаг 6. Назад к Пармениду. «Пегас не существует» превращается в «ничто не обладает свойствами Пегаса» (¬∃x Px). Предложение говорит о свойствах, а не о призрачном предмете. Чтобы отрицать бытие, больше не нужно мыслить небытие как нечто.

Если бы мы перечислили всё лысое, а затем всё нелысое, мы не нашли бы нынешнего короля Франции ни в одном из списков. Гегельянцы, любящие синтез, вероятно, заключат, что он носит парик.

If we enumerated the things that are bald, and then the things that are not bald, we should not find the present King of France in either list. Hegelians, who love a synthesis, will probably conclude that he wears a wig.

Рассел«Об обозначении» (1905)

Шутка про парик — не только колкость в адрес старых противников-идеалистов. В ней суть программы: философские затруднения возникают, когда мы принимаем грамматическую форму предложения за его логическую форму. Молодой Витгенштейн выразит это так: заслуга Рассела в том, что он показал, что кажущаяся логическая форма предложения не обязательно является действительной (Трактат, 4.0031). Математик Фрэнк Рамсей назвал теорию дескрипций образцом философии. А Стросон через полвека напомнит, что обыденный язык не обязан подчиняться правилам ни Аристотеля, ни Рассела, — и этот спор двух стратегий пройдёт через весь урок.

Ход · БрБритваоткрыть абстракцию →

Теория дескрипций — образцовая работа бритвы. Мейнонг населил мир несуществующими предметами; Рассел сбривает их, показывая, что фразы, которые будто бы о них говорят, можно перевести во фразы без них. Свою методологическую максиму он формулировал так: везде, где возможно, заменять выводимые сущности логическими конструкциями. Это прямой наследник Оккама (Средние века).

Через полвека Куайн назовёт загадку небытия «бородой Платона», о которую не раз тупилась бритва Оккама, и предложит свой критерий: существовать — значит быть значением связанной переменной. Но у бритвы есть цена: каждая сбритая сущность требует перевода, а переводы бывают натянутыми. Венский кружок вскоре покажет, что бывает, когда бритвой режут слишком глубоко.

Логический атомизм

В 1918 году Рассел прочитал в Лондоне цикл лекций «Философия логического атомизма» и честно предупредил, что излагает во многом идеи своего бывшего ученика Людвига Витгенштейна. (В том же году Рассел полгода провёл в тюрьме за антивоенную статью — и написал там «Введение в математическую философию».) Картина такова. Мир состоит не из вещей, а из фактов; сложные факты складываются из атомарных — простейших, логически независимых друг от друга. Идеальный язык должен отражать это устройство: каждому атомарному факту соответствует атомарное предложение, а сложные предложения строятся из атомарных с помощью логических связок «и», «или», «не». Философский анализ — это разложение высказываний до их атомов.

Это программа логического атомизма: язык и мир изоморфны, и логика — их общая анатомия. Самую строгую, странную и прекрасную её версию создаст тот самый ученик.

Ранний Витгенштейн: мир, картина, молчание

Людвиг Витгенштейн (1889–1951) родился в Вене, в одной из богатейших семей Европы. Он учился на инженера в Берлине и Манчестере, занимался пропеллерами для аэропланов, увлёкся основаниями математики и в 1911 году, по совету самого Фреге, приехал в Кембридж к Расселу. Через год Рассел был уверен, что этот одержимый, нетерпимый и гениальный молодой человек сделает следующий шаг, на который сам он уже не способен.

В Первую мировую Витгенштейн пошёл добровольцем в австро-венгерскую армию, воевал на Восточном и Итальянском фронтах и в перерывах между боями заполнял тетради логическими записями. Книга была закончена летом 1918 года; в ноябре автор попал в итальянский плен и переслал рукопись Расселу из лагеря. Она вышла в 1921 году по-немецки, а в 1922-м — с английским переводом и латинским названием, которое предложил Мур: «Tractatus Logico-Philosophicus», «Логико-философский трактат». В предисловии автор заявлял, что, по его убеждению, окончательно решил основные проблемы философии, — и добавлял, что ценность книги ещё и в том, чтобы показать, как мало сделано решением этих проблем. После чего ушёл из философии и несколько лет работал учителем в деревенских школах Нижней Австрии.

Мир фактов

Трактат — меньше восьмидесяти страниц, пронумерованных афоризмов. Семь главных положений обозначены целыми числами, комментарии к ним — десятичными дробями: 1.1 поясняет 1, 1.11 поясняет 1.1. Начало — одно из самых знаменитых в истории философии.

Мир есть всё, что имеет место. Мир — совокупность фактов, а не вещей.

Die Welt ist alles, was der Fall ist.
Die Welt ist die Gesamtheit der Tatsachen, nicht der Dinge.

Витгенштейн«Логико-философский трактат», 1 и 1.1

Почему фактов, а не вещей? Потому что список вещей ничего не говорит о том, как они расположены. В комнате есть стол и книга — но лежит ли книга на столе? Мир — это не инвентарь, а то, как обстоят дела. Факты складываются из положений вещей — простейших сочетаний простых предметов, логически независимых друг от друга: из того, что одно имеет место, ничего не следует о другом.

Предложение как картина

По рассказу самого Витгенштейна, идея следующего шага пришла к нему на фронте, когда он прочитал в журнале, что в парижском суде разбирали дорожное происшествие с помощью макета: игрушечные машинки и куклы изображали реальные машины и людей. Макет может изображать аварию, потому что его элементы соответствуют элементам ситуации, а их расположение — расположению вещей.

Так возникает картинная теория: предложение — это картина факта (4.01). Имена в предложении соответствуют предметам, а то, как имена связаны, изображает то, как связаны предметы. Картина может быть ложной и всё же осмысленной: она показывает возможное положение дел, а истинна она или нет, решает сравнение с действительностью. Чтобы картина вообще могла что-то изображать, у неё с изображаемым должна быть общая логическая форма — как у нотной записи, пластинки и звучащей музыки общая структура.

Сложные предложения — функции истинности элементарных: их истинность определяется истинностью частей. Витгенштейн одним из первых использовал для этого таблицы истинности, которые сегодня знает каждый студент-программист. Отсюда неожиданный вывод о самой логике: законы логики — тавтологии, они истинны при любом положении дел и потому ничего не говорят о мире. «Идёт дождь или не идёт дождь» — верно всегда и не сообщает о погоде ничего.

Сказать и показать

Но вот проблема. Если предложение изображает факт благодаря общей с ним логической форме, то может ли предложение изобразить саму логическую форму? Нет: для этого пришлось бы выйти за пределы логики, а выйти некуда. Логическая форма не говорится, а показывается — в том, как устроены осмысленные предложения. Это различие сказанного и показанного — сердце Трактата: что может быть показано, не может быть сказано (4.1212).

К невыразимому относится не только логика. Субъект, говорит Витгенштейн, не принадлежит миру — он его граница, как глаз не входит в собственное поле зрения (5.632–5.633). Отсюда знаменитое положение 5.6, вынесенное в эпиграф урока. За пределами сказуемого оказываются и этика, и эстетика, и смысл жизни: смысл мира должен лежать вне мира (6.41). Мистическое — не то, как мир есть, а то, что он есть (6.44). И даже если ответить на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы не будут даже затронуты (6.52).

Позитивисты, о которых речь пойдёт ниже, читали Трактат как манифест научного мировоззрения. Сам автор писал издателю, что его книга состоит из двух частей — написанной и ненаписанной, и важна как раз вторая. Граница проводится не для того, чтобы объявить всё за ней чепухой, а чтобы оградить то, о чём нельзя болтать.

Лестница, которую отбрасывают

И тут Трактат делает ход, от которого у читателя кружится голова. Его собственные положения — о предметах, формах, картинах, границах мира — не изображают никаких фактов. По его же теории они бессмысленны. Витгенштейн это знает.

Мои предложения служат прояснению тем, что тот, кто меня понял, в конце концов признаёт их бессмысленными, когда поднимется с их помощью — по ним — над ними. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как поднимется по ней.)
О чём невозможно говорить, о том следует молчать.

Meine Sätze erläutern dadurch, daß sie der, welcher mich versteht, am Ende als unsinnig erkennt, wenn er durch sie — auf ihnen — über sie hinausgestiegen ist. (Er muß sozusagen die Leiter wegwerfen, nachdem er auf ihr hinaufgestiegen ist.)
Wovon man nicht sprechen kann, darüber muß man schweigen.

Витгенштейн«Логико-философский трактат», 6.54 и 7

Фигура · ЛсЛестницаоткрыть абстракцию →

Трактат кончается одной из самых парадоксальных лестниц в истории мысли. Обычно лестница ведёт вверх, к высшему: от теней к Идеям у Платона (Платон), от эстетической стадии к религиозной у Кьеркегора (Воля и подозрение). У Витгенштейна по лестнице поднимаются, чтобы увидеть, что её ступени — бессмыслица, и отбросить её. Образ не нов: Секст Эмпирик сравнивал скептический довод против доказательства с лестницей, которую можно опрокинуть, взобравшись наверх (Эллинизм). Но Витгенштейн доводит его до предела: на вершине не созерцание высшего, а молчание и «правильный взгляд на мир».

Это и Тртрансцендентальный жест: «логика трансцендентальна» (6.13). Границы языка, подобно кантовским формам опыта, — не предметы мира, а условия, при которых о мире вообще можно говорить. Кант писал критику разума; Витгенштейн пишет критику языка.

ГлубжеКак читать бессмыслицу?

Как понимать книгу, которая объявляет себя бессмысленной? Традиционное прочтение (Энском, Хакер) говорит: Трактат пытается показать глубокие истины о логике и мире, которые нельзя сказать; его предложения — «полезная бессмыслица», намекающая на невыразимое. Математик Фрэнк Рамсей ехидно возразил: чего нельзя сказать, того нельзя сказать — и насвистеть тоже нельзя.

С 1990-х годов влиятельно так называемое «решительное» прочтение (Кора Даймонд, Джеймс Конант): никаких невыразимых истин нет, бессмыслица — это просто бессмыслица. Книга — терапевтическое упражнение: читатель должен на собственном опыте увидеть, что метафизические фразы, включая фразы самого Трактата, лишь кажутся мыслями. «Отбросить лестницу» значит отбросить её по-настоящему, ничего не унося с собой. Спор не окончен — и он важен, потому что от ответа зависит, насколько радикален разрыв между ранним и поздним Витгенштейном.

Венский кружок: смысл как проверка

Наука вместо метафизики

В 1922 году в Вену на кафедру философии индуктивных наук, которую когда-то занимал Эрнст Мах, приехал физик и философ Мориц Шлик. Вокруг него к середине 1920-х сложился кружок, собиравшийся по четвергам: Рудольф Карнап, социолог и экономист Отто Нейрат, математик Ганс Хан, Герберт Фейгль, Фридрих Вайсман; захаживал молодой Курт Гёдель. Несколько семестров кружок медленно, фраза за фразой, читал Трактат. С самим Витгенштейном встречались Шлик и Вайсман, но тот держался особняком: по воспоминаниям участников, на одной из встреч он демонстративно отвернулся и стал читать вслух стихи Рабиндраната Тагора.

В 1929 году кружок выпустил манифест «Научное миропонимание». Программа логического позитивизма соединяла эмпиризм Юма с логикой Фреге и Рассела. У Юма был готовый образец:

Если мы возьмём в руки какую-нибудь книгу, например по богословию или школьной метафизике, то спросим: содержит ли она какое-либо абстрактное рассуждение о количестве или числе? Нет. Содержит ли она какое-либо основанное на опыте рассуждение о фактах и существовании? Нет. Так бросьте её в огонь, ибо в ней не может быть ничего, кроме софистики и заблуждений.

If we take in our hand any volume; of divinity or school metaphysics, for instance; let us ask, Does it contain any abstract reasoning concerning quantity or number? No. Does it contain any experimental reasoning concerning matter of fact and existence? No. Commit it then to the flames: for it can contain nothing but sophistry and illusion.

Юм«Исследование о человеческом познании», разд. XII, ч. 3

Венцы превратили «вилку Юма» в критерий смысла. Осмысленных высказываний два рода. Одни аналитичны: истинны в силу значения слов и логической формы — это тавтологии логики и математики, как учил Трактат. Другие эмпиричны: их можно проверить наблюдением. Это принцип верификации, который обычно связывают со Шликом: смысл предложения — это метод его проверки. Всё остальное — метафизика, теология, большая часть традиционной философии — не ложно, а бессмысленно. Это псевдопредложения, которые грамматически похожи на утверждения, но ничего не утверждают.

Сортировка

Что сказал бы Венский кружок?

Распределите высказывания по трём категориям логического позитивизма.

Все холостяки не женаты.
7 + 5 = 12.
На обратной стороне Луны есть горы.
При нормальном давлении вода кипит при 100 °C.
Ничто само ничтожит.
Абсолют входит в эволюцию и прогресс, но сам к ним не способен.
Бог существует.

Карнап читает Хайдеггера

В 1929 году Мартин Хайдеггер прочитал во Фрайбурге вступительную лекцию «Что такое метафизика?» (Феноменология и экзистенциализм). В ней он спрашивал, как обстоит дело с Ничто, и утверждал: Das Nichts selbst nichtet — «Ничто само ничтожит». В 1932 году Карнап опубликовал статью «Преодоление метафизики логическим анализом языка», где сделал хайдеггеровские фразы учебным примером бессмыслицы. По иронии судьбы, той же весной 1929-го Карнап слушал Хайдеггера на знаменитом диспуте с Кассирером в Давосе.

Анализ Карнапа прост и беспощаден. Сравним: «Что снаружи? — Снаружи дождь» и «Что снаружи? — Снаружи ничто». Грамматически фразы одинаковы, логически — совершенно разные. Первая говорит о предмете (дожде). Вторая на правильном языке звучит так: «неверно, что существует x, который снаружи», ¬∃x Outside(x). Слово «ничто» — не имя, а сокращение для отрицания и квантора. Хайдеггер же обращается с ним как с именем некоего предмета и даже придумывает для этого предмета глагол «ничтожить». Получается фраза, построенная по правилам грамматики, но против правил логики, — как «Цезарь есть простое число».

Что же тогда выражает метафизика? По Карнапу, жизнеощущение — отношение к миру, которое уместно выражать в искусстве, в поэзии, в музыке. Метафизик, язвил Карнап, — это музыкант без музыкальных способностей. Защитники Хайдеггера отвечали, что Ничто у него — не логический объект, а опыт ужаса, в котором сущее в целом ускользает от нас, и что подчинять мысль о бытии формальной логике — значит заранее решить спор. Этот эпизод стал символом раскола между «аналитической» и «континентальной» философией, который ощущается до сих пор.

Айер: этика как восклицание

В Англию позитивизм привёз 25-летний оксфордец Альфред Айер. Его книга «Язык, истина и логика» (1936), написанная после стажировки в Вене, стала манифестом нового движения в англоязычном мире — дерзким, ясным и разрушительным. Особенно досталось этике. Если я говорю «Вы поступили дурно, украв эти деньги», то, по Айеру, я не сообщаю ничего сверх «Вы украли эти деньги». Слово «дурно» не добавляет факта — оно выражает моё неодобрение, как если бы я произнёс ту же фразу с особой интонацией ужаса или написал её с восклицательными знаками. Эту позицию называют эмотивизмом, а противники — «теорией „фу!“ и „ура!“».

Ось · ФцФакт и ценностьоткрыть абстракцию →

Эмотивизм — самая резкая точка правого полюса оси Факт ↔ Ценность. Юм заметил, что из «есть» не выводится «должно» (Эмпиризм); Мур в «Principia Ethica» (1903) доказывал, что благо нельзя определить через природные свойства, хотя и считал его объективным. Айер идёт до конца: моральные суждения вообще не описывают никаких фактов — ни природных, ни сверхприродных. Они выражают чувства и побуждают к ним других.

Самое известное возражение пришло из логики Фреге. Питер Гич (1965) указал: в рассуждении «Если воровать дурно, то подговаривать к воровству дурно; воровать дурно; значит, подговаривать дурно» фраза «воровать дурно» в первой посылке ничего не восклицает — она стоит внутри условия. Но вывод явно корректен, а значит, у моральных фраз есть устойчивое содержание. Проблема Фреге — Гича до сих пор — главная головная боль экспрессивистов (Этика).

Принцип, который не прошёл собственную проверку

У программы была и внутренняя беда. Строгая верифицируемость отсекала не только метафизику, но и науку: общий закон «все металлы при нагревании расширяются» говорит о бесконечном числе случаев, и никакое конечное число наблюдений его окончательно не подтвердит. На этом Поппер построит свою альтернативу (Знание и наука). Ослабленные версии критерия («наблюдения должны делать высказывание хотя бы вероятным») оказывались слишком щедрыми: логики раз за разом показывали, как протащить через них любую метафизику. Но самый болезненный удар был нанесён изнутри.

Аргумент

Самоопровержение принципа верификации

P1
Высказывание осмысленно, только если оно аналитично или эмпирически проверяемо.
P2
Сам принцип верификации не аналитичен: он не следует из значения слов — люди, прекрасно понимающие слово «осмысленный», его оспаривают.
P3
Сам принцип не проверяем эмпирически: никакое наблюдение не может подтвердить, что всякое осмысленное высказывание проверяемо.
∴
Следовательно, по собственному критерию принцип верификации бессмыслен.

Нажмите ⚡, чтобы увидеть возражения к посылке

Судьба кружка оказалась трагической. В 1936 году Шлика застрелил на лестнице Венского университета бывший студент. После аншлюса 1938 года кружок перестал существовать; большинство участников, многие из которых были евреями или левыми, эмигрировали — Карнап в США, Нейрат в Нидерланды, затем в Англию. В Америке логический эмпиризм на десятилетия определил философию науки. А через сорок лет после своей книги Айер на вопрос о главном недостатке логического позитивизма ответил в телеинтервью: пожалуй, то, что почти всё в нём было ложно.

Поздний Витгенштейн: значение как употребление

Возвращение

В 1929 году Витгенштейн вернулся в Кембридж. Докторской диссертацией ему засчитали Трактат; экзаменаторами были Рассел и Мур. По известному рассказу, в конце защиты Витгенштейн похлопал обоих по плечу и сказал: не волнуйтесь, я знаю, что вы этого никогда не поймёте. Но сам он уже начинал понимать свою книгу иначе. В разговорах с Рамсеем и итальянским экономистом Пьеро Сраффой, которых он благодарит в предисловии к поздней книге, рушилась картинная теория. Рассказывают, что Сраффа однажды сделал неаполитанский жест — провёл кончиками пальцев по подбородку — и спросил: а какова логическая форма этого?

Два десятилетия Витгенштейн писал, переписывал и тасовал заметки. «Философские исследования» вышли в 1953 году, через два года после его смерти. В предисловии он признаёт, что был вынужден увидеть тяжёлые ошибки в своей первой книге.

Строители и языковые игры

«Исследования» начинаются с цитаты из «Исповеди» Августина: взрослые называли предмет и указывали на него, и ребёнок понимал, что вещь обозначается этим звуком. За этим описанием Витгенштейн видит целую картину языка, которую разделял и автор Трактата: каждое слово называет предмет, значение слова — это предмет, предложения — сочетания имён.

Чтобы показать её ограниченность, он придумывает примитивный язык (§2). Строитель возводит здание из камней: блоков, колонн, плит, балок. Помощник подаёт камни. У них всего четыре слова: «Блок!», «Колонна!», «Плита!», «Балка!». Строитель кричит — помощник приносит. Что здесь «значит» слово «Плита!»? Не просто называет плиту: это приказ, часть деятельности. Такое единство языка и действий, в которые он вплетён, Витгенштейн называет языковой игрой (§7).

Языковых игр — бесчисленное множество (§23): отдавать приказы и выполнять их, описывать предмет, сообщать о событии, строить гипотезы, сочинять историю, разгадывать загадки, шутить, переводить, просить, благодарить, проклинать, приветствовать, молиться. Слова — как инструменты в ящике: молоток, клещи, пила, отвёртка, клей, гвозди (§11). Их функции так же различны, как функции этих предметов. Говорить на языке — значит участвовать в деятельности, в «форме жизни» (Lebensform).

Для большого класса случаев употребления слова «значение» — хотя и не для всех — это слово можно объяснить так: значение слова есть его употребление в языке.

Die Bedeutung eines Wortes ist sein Gebrauch in der Sprache.

Витгенштейн«Философские исследования», § 43

Значение как употребление — и машины

В 1957 году лингвист Джон Фёрт сформулировал близкую мысль по-своему: слово узнаётся по компании, которую оно водит. На этой идее — значение слова определяется контекстами его употребления — построена дистрибутивная семантика, а в конечном счёте и современные языковые модели, которые учатся языку, не видя ни одного предмета, только употребления слов. Понимают ли они язык? Витгенштейн, вероятно, спросил бы, участвуют ли они в формах жизни, — и вопрос этот мы обсудим в уроке о сознании.

Семейное сходство

Если значение — не предмет, а употребление, то и общие слова не обязаны обозначать общую сущность. Витгенштейн предлагает посмотреть на слово «игра» (§66). Что общего у настольных, карточных игр, игр с мячом, олимпийских игр? Не говорите «должно же быть что-то общее, иначе их не называли бы играми», — а посмотрите, есть ли оно. «Не думай, а смотри!» Одни игры занимательны, другие нет; в одних есть выигрыш и проигрыш, в других — нет (ребёнок бросает мяч в стену и ловит); где-то нужна ловкость, где-то везение. Мы видим сложную сеть сходств, которые пересекаются и накладываются друг на друга.

Такие сходства Витгенштейн называет семейными (§67): рост, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент членов одной семьи перекрываются, но ни одна черта не обязана быть у всех. Прочность нити держится не на том, что одно волокно проходит через всю её длину, а на том, что много волокон переплетаются. Проверьте сами: найдётся ли в таблице черта, общая для всех игр?

Ось · ОеОбщее и единичноеоткрыть абстракцию →

Семейное сходство — оригинальный ход в самом древнем споре оси Общее ↔ Единичное. Платоновский реалист говорит: всё, что называется «игрой», причастно одной идее Игры (Платон). Номиналист вслед за Оккамом отвечает: общего нет, есть только слово, приложенное к разным вещам (Средние века). Витгенштейн предлагает третий путь: общее есть, но это не одна сущность, а сеть частичных сходств, как в семейном альбоме.

Идея оказалась плодотворной далеко за пределами философии. В 1970-е годы психолог Элеонора Рош показала, что люди мыслят категориями через прототипы: воробей — «более типичная» птица, чем пингвин. Но у идеи есть и критики: философ Бернард Сьютс в книге «Кузнечик» (1978) всё-таки предложил определение игры — добровольная попытка преодолеть необязательные препятствия. Так что вопрос, у каких понятий есть определение, а у каких — лишь семейное сходство, решается не заранее, а в каждом случае заново.

Жук в коробке

Самый знаменитый довод «Исследований» направлен против картины, которая со времён Декарта кажется очевидной: мои ощущения известны только мне, а слова вроде «боль» получают значение оттого, что я мысленно указываю на своё внутреннее переживание. Витгенштейн спрашивает: возможен ли частный язык — язык, слова которого относятся к тому, что может знать только говорящий, и который поэтому не может понять никто другой (§243)?

Представьте, что я завожу дневник и отмечаю значком «S» всякий раз, когда испытываю некое особое ощущение (§258). Как я узнаю в следующий раз, что правильно применил значок? Мне кажется, что ощущение то же самое. Но здесь, говорит Витгенштейн, правильно то, что мне покажется правильным, — а это значит лишь, что о правильности тут говорить нельзя.

Аргумент

Аргумент против частного языка

Реконструкция рассуждения из «Философских исследований» (§ 243–315); точная форма аргумента — предмет споров.

P1
Употребление слова имеет значение, только если есть различие между правильным и неправильным применением.
P2
Для этого нужен критерий правильности, независимый от того, что мне в данный момент кажется правильным.
P3
В частном языке единственный «критерий» — моё впечатление, что я применяю знак так же, как раньше; проверить это впечатление нечем.
∴
Следовательно, частный язык невозможен: слова об ощущениях получают значение в общих практиках — в выражении боли, в реакциях других, в обучении.

Нажмите ⚡, чтобы увидеть возражения к посылке

Тот же вывод Витгенштейн делает зримым в притче.

Предположим, у каждого есть коробка, а в ней что-то, что мы называем «жуком». Никто не может заглянуть в коробку другого, и каждый говорит, что знает, что такое жук, только по виду своего жука. <…> Вещь в коробке вообще не принадлежит языковой игре — даже как нечто: ведь коробка могла бы быть и пустой.

Das Ding in der Schachtel gehört überhaupt nicht zum Sprachspiel; auch nicht einmal als ein Etwas: denn die Schachtel könnte auch leer sein.

Витгенштейн«Философские исследования», § 293

Слово «жук» прекрасно работает в общем языке — но то, что лежит в коробке, в его значении не участвует: оно «сокращается», как одинаковые множители в дроби. Значит, если строить грамматику слов об ощущениях по модели «предмет и его название», предмет выпадает из рассмотрения как несущественный. Это не отрицание ощущений, а отрицание определённой картины того, как мы о них говорим. Спор о «частных» переживаниях продолжится в философии сознания — в дискуссиях о квалиа.

Следование правилу

С частным языком связана ещё более глубокая загадка. Учитель показывает ученику ряд «+2»: 2, 4, 6, 8… Ученик продолжает правильно до 1000, а дальше пишет 1004, 1008, 1012 (§185). На упрёк он отвечает: «Но я ведь продолжаю так же!» Что в прежних примерах и объяснениях однозначно требовало писать 1002? Любое конечное число примеров совместимо с бесконечным числом правил. Любое объяснение правила — тоже набор слов, который можно истолковать по-разному. Отсюда парадокс (§201): кажется, правило не может определить никакого способа действий, потому что любой способ можно привести с ним в согласие.

Витгенштейн отвечает: понимание правила — это не истолкование, а практика (§202). Мы обучены, мы реагируем согласованно, мы поправляем друг друга; за этим ничего более глубокого не стоит — и не нужно. Обоснования где-то кончаются: если я исчерпал обоснования, говорит Витгенштейн, я дошёл до твёрдой породы, и моя лопата загибается; тогда я склонен сказать: «Вот так я и поступаю» (§217). Это ещё один ответ на древнюю проблему Ргрегресса обоснований: цепочка кончается не аксиомой и не кругом, а общей формой жизни. Подробнее о регрессе — в следующем уроке.

ГлубжеКрипкенштейн и «квус»

В книге «Витгенштейн о правилах и частном языке» (1982) Сол Крипке превратил загадку в острый скептический парадокс. Вы никогда не складывали числа больше 57. Пусть операция «квус» совпадает со сложением, если оба числа меньше 57, а иначе даёт 5. Сколько будет 68 + 57? Вы уверенно отвечаете 125. Но откуда вы знаете, что раньше имели в виду плюс, а не квус? Ни один факт о вашем прошлом поведении, ни одна мысль в голове, ни одна диспозиция не решают дела: поведение конечно, мысли тоже требуют истолкования, а диспозиции могут быть ошибочными.

Крипке предлагает «скептическое решение» в духе Юма: фактов значения нет, но есть условия, при которых сообщество вправе приписать человеку следование правилу. Многие исследователи считают, что это уже не Витгенштейн, а самостоятельная философия, — отсюда шутливое имя «Крипкенштейн». Но и с этим прочтением вопрос остался живым: что делает значение нормативным, если мир состоит из одних фактов?

Философия как терапия

Что же тогда делает философия? Не строит теорий и не открывает скрытых сущностей. Философия, по Витгенштейну, — это борьба против околдования нашего разума средствами нашего языка (§109). Философские проблемы возникают, «когда язык празднует», когда слово вырвано из языковой игры, в которой оно работает. Задача — возвращать слова из их метафизического употребления в повседневное (§116). Единого метода нет, но есть методы — как разные терапии (§133).

Какова твоя цель в философии? — Показать мухе выход из мухоловки.

Was ist dein Ziel in der Philosophie? – Der Fliege den Ausweg aus dem Fliegenglas zeigen.

Витгенштейн«Философские исследования», § 309

Муха бьётся о стенки стеклянной ловушки, хотя выход — горлышко, через которое она влетела, — всё время открыт. Так и философ бьётся над вопросом «что такое время?» или «как я могу знать, что другой чувствует боль?», не замечая, что сам вопрос построен из слов, вырванных из привычных игр. Решить такую проблему — значит сделать так, чтобы она исчезла.

Два Витгенштейна

«Трактат» (1921)

Язык: один, с единой сущностью — изображать факты. Значение: предмет, который обозначает имя; смысл предложения — изображаемое положение дел. Логика: скрытый кристаллический каркас под поверхностью речи. Философия: логическое прояснение мыслей; проведение границы осмысленного.

«Исследования» (1953)

Язык: множество языковых игр без общей сущности. Значение: употребление в языковой игре, вплетённой в форму жизни. Логика: правила вырастают из практики; ничего не спрятано. Философия: терапия; описание употребления, которое «оставляет всё как есть».

Ось · ЯсЯвление и сущностьоткрыть абстракцию →

Путь Витгенштейна — это путь по оси Явление ↔ Сущность от одного полюса к другому. Рассел и автор Трактата искали сущность под явлением: настоящую логическую форму, скрытую за обманчивой грамматикой, как физик ищет атомы за цветами и запахами (Досократики). Поздний Витгенштейн разворачивается: всё лежит на виду, и объяснять нечего (§126). Нужно не копать вглубь, а обозреть то, что уже перед глазами, — увидеть связи, которых мы не замечали именно потому, что они всегда были рядом.

Этот разворот перекликается с феноменологией (Феноменология и экзистенциализм), которая тоже призывала вернуться «к самим вещам», и предвосхищает постмодернистское недоверие к «глубинным» объяснениям (Критика и постмодерн). Но спор не закончен: Крипке, как мы увидим, снова вернёт в философию скрытые сущности — на этот раз через язык.

Остин: как делать вещи словами

После войны центром философии обыденного языка стал Оксфорд. Гилберт Райл объявил картезианский «дух в машине» категориальной ошибкой (Сознание и личность), а Джон Остин собирал коллег по субботам, чтобы часами разбирать, чем, скажем, «нечаянно» отличается от «по ошибке». Это не педантизм: в различиях, которые язык накопил за века, по убеждению Остина, хранится больше мудрости, чем в любой теории, придуманной в кресле.

Конечно, обыденный язык — не последнее слово: в принципе его везде можно дополнить, улучшить и заменить. Только помните: он — первое слово.

Certainly, then, ordinary language is not the last word: in principle it can everywhere be supplemented and improved upon and superseded. Only remember, it is the first word.

Остин«В защиту оправданий» (1956)

В 1955 году Остин прочитал в Гарварде лекции, изданные после его ранней смерти под названием «Как совершать действия при помощи слов» (1962). Философы, говорит он, веками исходили из того, что главное дело высказывания — описывать положение дел, истинно или ложно. Но вот фразы: «Да» — в ответ на вопрос регистратора, берёте ли вы эту женщину в жёны; «Нарекаю это судно „Королевой Елизаветой“» — с бутылкой шампанского о борт; «Завещаю мои часы брату»; «Спорю на шесть пенсов, что завтра будет дождь». Произнося их, я не описываю, что женюсь, нарекаю или спорю, — я это делаю. Такие высказывания Остин назвал перформативами, в отличие от констативов, описывающих факты.

Перформатив не бывает истинным или ложным — он бывает удачным или неудачным. Чтобы он «сработал», должны выполняться условия успешности: должна существовать общепринятая процедура (в обществе без института развода фраза «я с тобой развожусь» ничего не совершает); подходящие лица и обстоятельства; процедура должна быть исполнена правильно и полностью; наконец, участники должны иметь соответствующие мысли и намерения и вести себя потом соответственно.

Когда слова не срабатывают

Остин различает два вида неудач. Осечка: действие вообще не совершилось. Человек, которого никто не уполномочивал, подходит к стапелю, разбивает бутылку о борт и объявляет имя корабля — корабль от этого имени не получил. Актёр на сцене говорит «Да» у алтаря — никто не женат. Злоупотребление: действие совершилось, но с изъяном. Я говорю «обещаю прийти», не собираясь приходить, — обещание дано (меня можно упрекнуть в его нарушении), но оно неискреннее. Заметьте: ни в одном случае не уместно спрашивать, «истинна» ли фраза.

Дальше Остин честно обнаружил, что граница между перформативами и констативами расплывается: «Я утверждаю, что дверь закрыта» — тоже действие, и у утверждений тоже бывают свои условия успешности. Тогда он предложил общую теорию: всякое высказывание — это речевой акт, в котором можно различить три уровня. Локутивный акт — произнести фразу с определённым смыслом и референцией («Бык вот-вот вырвется!»). Иллокутивный акт — то, что мы делаем, говоря это: предупреждаем. Перлокутивный акт — то, чего мы достигаем посредством сказанного: пугаем слушателя или заставляем его уйти с поля.

Теорию речевых актов систематизировал Джон Сёрл, Пол Грайс дополнил её учением о том, как мы сообщаем больше, чем говорим буквально. Её подхватили лингвисты, юристы, исследователи искусственного интеллекта. Спор с Остином начнёт Деррида, а Джудит Батлер опишет пол как «перформативный» — повторяемое действие, а не данность (Критика и постмодерн). Но главный урок Остина проще: язык — не зеркало мира, а одна из сил, которые этот мир создают. Брак, обещание, долг, приговор существуют потому, что люди умеют совершать их словами.

Куайн и Крипке: конец догм и возвращение необходимости

Две догмы эмпиризма

В 1951 году американский логик Уиллард Куайн, сам многому научившийся у Карнапа, опубликовал статью «Две догмы эмпиризма» — возможно, самую влиятельную философскую статью второй половины века. Первая догма — убеждение, что есть резкая граница между аналитическими истинами, истинными в силу значения («Все холостяки не женаты»), и синтетическими, истинными в силу фактов. Вторая — редукционизм: вера в то, что каждое осмысленное высказывание по отдельности переводимо в утверждения о непосредственном опыте.

Против первой догмы Куайн выдвигает аргумент круга. Что значит «истинно в силу значения»? Скажем, «холостяк» и «неженатый мужчина» — синонимы. А что такое синонимия? Взаимозаменимость без потери истинности? Но «существо с сердцем» и «существо с почками» тоже взаимозаменимы — все такие существа совпадают, — однако не синонимы. Тогда синонимия — это взаимозаменимость в силу необходимости? Но понятие необходимости само опирается на аналитичность. Определения? Они лишь фиксируют уже существующую синонимию. Мы ходим по кругу: аналитичность, синонимия, значение, необходимость объясняются друг через друга, и ни одно — через что-то внешнее.

Против второй догмы Куайн выдвигает холизм, восходящий к физику Пьеру Дюгему: наши утверждения о внешнем мире предстают перед трибуналом чувственного опыта не поодиночке, а только как единое целое. Вся совокупность наших знаний — от географии до логики — это сеть, которая соприкасается с опытом лишь по краям. Когда опыт противоречит ожиданиям, нужно что-то пересмотреть, но что именно — опыт не диктует. Любое высказывание можно сохранить, если внести достаточно радикальные изменения в других местах системы; и ни одно, даже закон логики, не застраховано от пересмотра.

Мы подобны морякам, которым приходится перестраивать свой корабль в открытом море, никогда не имея возможности разобрать его в доке и собрать заново из лучших частей.

Wie Schiffer sind wir, die ihr Schiff auf offener See umbauen müssen, ohne es jemals in einem Dock zerlegen und aus besten Bestandteilen neu errichten zu können.

Отто Нейрат«Протокольные предложения» (1932)

Образ Нейрата Куайн сделал эпиграфом своей главной книги «Слово и объект» (1960). У познания нет сухого дока — нет точки вне всякой теории, с которой можно было бы проверить фундамент, как надеялся Декарт. Отсюда и «натурализованная эпистемология» Куайна: теория познания — не судья науки, а её часть, глава психологии. Отсюда и знаменитый мысленный эксперимент с лингвистом, который слышит от туземца слово «гавагай» при виде кролика: значит ли оно «кролик», «часть кролика» или «кроличность»? Никакие наблюдения однозначно не решат, — перевод, по Куайну, принципиально неопределён.

Ось · ЧцЧасть и целоеоткрыть абстракцию →

Куайн переносит в теорию значения спор оси Часть ↔ Целое. Логический атомизм Рассела и Трактата, принцип верификации венцев — это редукционизм: каждое элементарное предложение имеет собственное содержание, целое складывается из частей. Холизм Куайна — противоположный полюс: единица смысла и проверки — не отдельное предложение, а вся теория.

Посмотрите на траекторию: Фреге перенёс единицу значения со слова на предложение (принцип контекста), Куайн — с предложения на всю науку. В физике тот же сдвиг сделал Дюгем; в истории науки его продолжит Кун с его парадигмами (Знание и наука). А споры о том, «понимает» ли нейросеть, значение которой распределено по миллиардам связей, — во многом спор холистов и композиционалистов, перенесённый в инженерию.

Именование и необходимость

Последний крупный поворот в этой истории — возвращение к самому началу. В январе 1970 года 29-летний Сол Крипке прочитал в Принстоне три лекции без всяких записей; их расшифровка вышла под названием «Именование и необходимость» (1972, книгой — 1980). Мишенью был дескриптивизм, который восходит к Фреге и Расселу: собственное имя — это сокращённая дескрипция. «Аристотель» значит что-то вроде «ученик Платона и учитель Александра Македонского».

Крипке возражает. Во-первых, Аристотель мог бы и не учить Александра — это вполне возможно. Но если «Аристотель» значит «учитель Александра», фраза «Аристотель мог бы не быть учителем Александра» означала бы, что учитель Александра мог бы не быть учителем Александра. Во-вторых, представьте, что теорему о неполноте на самом деле доказал безвестный Шмидт, а Гёдель украл рукопись. Большинство людей знают о Гёделе лишь одно — «тот, кто доказал теорему о неполноте». По дескриптивизму, имя «Гёдель» тогда обозначало бы Шмидта. Но ясно, что, говоря «Гёдель», мы говорим о Гёделе — пусть и ошибаемся на его счёт.

Положительная теория Крипке: имена — жёсткие десигнаторы, они обозначают один и тот же предмет во всех возможных мирах, где он существует. Имя закрепляется за предметом в акте «крещения» и передаётся по причинной цепочке от говорящего к говорящему, — а описания служат лишь тому, чтобы на первых порах указать, о ком речь.

И тут вновь появляется Венера. Если «Геспер» и «Фосфор» — жёсткие десигнаторы одного предмета, то тождество «Геспер есть Фосфор» истинно во всех возможных мирах — оно необходимо. Но узнали его из наблюдений — оно a posteriori. Так же «вода есть H₂O»: если «вода» жёстко обозначает вещество, то в любом возможном мире вода — это H₂O, хотя открыли это химики, а не философы в креслах. Это необходимые истины a posteriori — то, чего по Канту не могло быть.

ГлубжеМетр в Париже и вода на Двойнике Земли

Крипке разводит три различия, которые со времён Канта обычно слипались: a priori / a posteriori (как мы знаем — из опыта или нет), необходимое / случайное (могло ли быть иначе) и аналитическое / синтетическое (истинно ли в силу значения). Раз есть необходимое a posteriori, может быть и случайное a priori. Пример Крипке: длина метра была определена через эталонный стержень S в Париже. Тот, кто ввёл это определение, знает a priori, что S длиной в один метр. Но это случайно: стержень мог бы быть нагрет и оказаться длиннее, а «метр» обозначал бы ту же длину.

Параллельно Хилари Патнэм предложил мысленный эксперимент с Двойником Земли (1975): планета во всём подобна нашей, только вместо H₂O в её реках течёт вещество с иной формулой, XYZ, неотличимое на вид и вкус. Обитатели Двойника говорят «вода» — и состояния их голов могут быть точно такими же, как наши. Но их слово обозначает XYZ, а наше — H₂O. Вывод Патнэма стал крылатым: значения — не в голове. Значение зависит от мира и от сообщества, а не только от того, что «у меня на уме», — снова отголосок «жука в коробке».

Крипке не просто выиграл спор о собственных именах. Он вернул в аналитическую философию то, что позитивисты считали бессмыслицей, — метафизику: разговор о необходимости, возможных мирах и сущностях вещей. Вода по сути есть H₂O — это почти аристотелевский тезис о скрытой природе, только открытой не умозрением, а химией. Тем же оружием Крипке атаковал и теорию тождества сознания и мозга: если боль есть возбуждение определённых нейронов, то это тождество должно быть необходимым, — но кажется, что одно без другого мыслимо (Сознание и личность). Круг замкнулся: от загадки Фреге о Геспере и Фосфоре — через смерть метафизики в Вене — к её воскрешению в Принстоне на том же самом примере.

Что осталось от поворота

Мыслитель	Что такое значение	Задача философии
Фреге	смысл (способ данности) и значение (предмет)	создать строгий язык логики
Рассел	логическая форма под грамматикой	анализ до логических атомов
Витгенштейн (Трактат)	картина возможного факта	провести границу осмысленного
Венский кружок	метод верификации	очистить знание от метафизики
Витгенштейн (Исследования)	употребление в языковой игре	терапия: распутывать узлы
Остин	действие, совершаемое словами	внимательно описывать обыденную речь
Куайн	место в сети убеждений	продолжать науку её же средствами
Крипке	для имён — сам предмет и причинная цепочка	вернуть метафизику через язык

Оправдалась ли гипотеза, с которой мы начали? Отчасти. Некоторые проблемы действительно рассеялись при свете анализа: никто больше не ищет «несуществующего короля Франции», а Ахиллес догоняет черепаху в логике кванторов. Другие пережили анализ и стали только острее: что такое значение, есть ли необходимость в мире, как слова об ощущениях связаны с самими ощущениями. В этом смысле поворот к языку не отменил философию, а дал ей новые инструменты: формальную логику, семантику возможных миров, теорию речевых актов, холизм. Ими сегодня пользуются лингвисты, программисты, юристы и инженеры, обучающие машины говорить.

Половина философских споров, как гласит формула Ананализа, исчезает, когда спорщики уточняют слова; другая половина становится наконец настоящей. Лингвистический поворот — это век, потраченный на то, чтобы научиться отличать одну половину от другой.

Поворот к языку на одной шкале

1879Фреге, «Исчисление понятий»: рождение современной логики
1884Фреге, «Основания арифметики»: принцип контекста
1892Фреге, «О смысле и значении»
1902Письмо Рассела Фреге о парадоксе
1905Рассел, «Об обозначении»: теория дескрипций
1910Рассел и Уайтхед, «Principia Mathematica» (1910–1913)
1921Витгенштейн, «Логико-философский трактат»
1929Манифест Венского кружка; лекция Хайдеггера «Что такое метафизика?»; Витгенштейн возвращается в Кембридж
1936Айер, «Язык, истина и логика»; убийство Шлика
1951Куайн, «Две догмы эмпиризма»; смерть Витгенштейна
1953Витгенштейн, «Философские исследования»
1962Остин, «Как совершать действия при помощи слов»
1970Крипке, лекции «Именование и необходимость»

Что важно унести с собой

Лингвистический поворот — гипотеза о том, что многие философские проблемы рождаются из непонимания логики нашего языка. Две стратегии: строить идеальный язык (Фреге, Рассел, ранний Витгенштейн, Карнап) или описывать обыденный (поздний Витгенштейн, Остин).
Фреге создал современную логику (кванторы, функция и аргумент) и различил смысл и значение: «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда» указывают на одну Венеру разными путями.
Рассел нашёл парадокс в основаниях логики и показал в теории дескрипций, что грамматическая форма может скрывать логическую, — так снимается и парменидовская загадка небытия.
Трактат Витгенштейна: мир — совокупность фактов, предложение — их картина, логическая форма показывается, а не говорится; сам Трактат — лестница, которую надо отбросить.
Венский кружок объявил бессмысленным всё, что не аналитично и не проверяемо, — но принцип верификации не прошёл собственной проверки.
Поздний Витгенштейн: значение — это употребление, понятия держатся на семейном сходстве, частный язык невозможен, философия — терапия.
Остин: говорить — значит действовать. Куайн: граница аналитического и синтетического размыта, знание — целостная сеть. Крипке: имена — жёсткие десигнаторы, бывают необходимые истины a posteriori.

Упражнение

Понаблюдайте за словом

Выберите слово, о котором философы спорят веками: «знать», «время», «свобода», «понимать». Запишите пять-шесть разных фраз, где вы его употребляете в обычной жизни. Есть ли у всех этих употреблений общая черта — или только семейное сходство? Помогло ли это наблюдение прояснить философский вопрос, связанный с этим словом, или он остался на месте?

Упражнение

Спор о фактах или о словах?

Вспомните спор, в котором вы участвовали или который видели: «Вирус — живой?», «Это искусство?», «Плутон — планета?». Как бы на него посмотрели Карнап («это псевдовопрос или вопрос о выборе языка?»), поздний Витгенштейн («в какой языковой игре живёт это слово?») и Куайн («что придётся пересмотреть в остальной сети убеждений?»)? Есть ли в этом споре что-то, что останется и после уточнения слов?

Проверь себя

Итоговый тест

1Почему Фреге понадобилось различать смысл и значение?

2Почему, по Расселу, предложение «Нынешний король Франции лыс» ложно, а не бессмысленно?

3Что именно показал парадокс Рассела в системе Фреге?

4Почему Трактат в конце объявляет собственные предложения бессмысленными?

5В чём состоит проблема самоопровержения принципа верификации?

6Что, по Карнапу, не так с фразой Хайдеггера «Ничто само ничтожит»?

В логической записи «снаружи ничто» — это ¬∃x Outside(x). Превращая «ничто» в предмет и приписывая ему действие, мы получаем грамматически правильную, но логически бессмысленную фразу.

7Что означает тезис о «семейном сходстве» игр?

8Какой вывод Витгенштейн делает из притчи о жуке в коробке?

9Человек говорит «обещаю вернуть долг», заранее не собираясь его возвращать. Что это, по Остину?

10Что делает «вода есть H₂O», по Крипке, необходимой истиной a posteriori?

Что почитать

Фреге Г. О смысле и значении; Мысль // Фреге Г. Логика и логическая семантика: Сборник трудов. — М.: Аспект Пресс, 2000.
Рассел Б. Введение в математическую философию. — М.: Гнозис, 1996. Ясное изложение логицизма и теории дескрипций самим автором.
Витгенштейн Л. Логико-философский трактат; Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I. — М.: Гнозис, 1994.
Остин Дж. Как совершать действия при помощи слов // Остин Дж. Избранное. — М.: Идея-Пресс, 1999.
Куайн У. В. О. Две догмы эмпиризма // Куайн У. В. О. С точки зрения логики. — Томск: Изд-во Томского ун-та, 2003.
Kripke S. Naming and Necessity. — Cambridge (Mass.): Harvard University Press, 1980.
Monk R. Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius. — London, 1990. Лучшая биография Витгенштейна.